Свои трудовые отношения с «Коллективом вольных мастеров» я закончил так, как и планировал: то есть, в следующий за предупреждением понедельник положил на стол заявление. Несмотря на то, что в документе стояла правильная (корректная с точки зрения немецких правил увольнения) дата, Тео напрягся и сказал, что вот так вот взять и сегодня уволиться я не могу. Я терпеливо кивнул, что знаю правила, и обратил его внимание на дату. До моего увольнения оставалось больше месяца — такой неудачный я выбрал день для Kündigung (предупреждения о том, что наши отношения заканчиваются).

Обязаловку отработать больше месяца до 31 августа частично скрасили неотгулянный отпуск и гигантское число переработанных часов, которые, наложившись на мой part-time, дали дополнительные пару недель отгулов. На выбор руководителя такой расклад подразумевает или отработку до последнего дня с последующей компенсацией переработки деньгами, или сокращение отработки. Я ни на секунду не сомневался, что Тео выберет сокращение, чтобы не платить ни цента сверху. Так оно и вышло, и на свободу я отправился не 1 сентября, а 4 августа.

Поскольку готовой работы на примете ещё не имелось и когда она появится — никому не было известно, какое-то время до её появления я теоретически мог бы получать пособие по безработице, что-то около 840 евро. С учётом квартплаты сумма смехотворная, прожить на неё, разумеется, нереально, но на какой-то недолгий срок это всё же лучше, чем совсем ничего. Однако немецкое государство, разумеется, позаботилось о том, чтобы пособием не пользовались лодыри. Первые 12 недель, если работник уволился по собственному желанию, соблюдался карантин: пособие не выплачивалось. Этот срок давался на поиск работы. Считалось, что если работника не сокращали, то он должен был понимать следующие за своим увольнением риски. Если же за 12 недель работа не находилась, в силу вступала социальная часть немецкого государства, и безработному начинали платить 60% от его чистой последней зарплаты. Наличие ребёнка прибавляло ещё 9%. При некоторых условиях карантин мог быть отменён и пособие могли присудить с первого же дня — например, если работник бежал от невыносимых условий труда. Поэтому, отдав заявление Тео, я записался на приём к семейному врачу, где рассказал о том, что мне пришлось пережить за последний месяц и насколько это с моей точки зрения бесчеловечно. Фрау Этц набросала мне коротенькое заключение, что, учитывая моё состояние, не рекомендовала бы мне заниматься таким изнурительным трудом. Вообще говоря, я надеялся, что мне пропишут пару недель рехаба где-нибудь на Балтийском море, но немецкая медицинская система не была готова к таким нагрузкам. Что ж, подумал я, тогда этот листочек может пригодиться мне для отмены карантина.

Весь август я занимался чем угодно: отвозил Мирона в садик и забирал его после обеда, катался на велосипеде, гулял в парке и сидел за компьютером в своё удовольствие, а в последних числах августа ещё и получил зарплату за такой чудесный месяц. Ситуацию омрачало то, что в двадцатых числах августа я должен был встать на учёт в Agentur für Arbeit. В самом учёте ничего плохого не было, даже наоборот, это означало первый шаг на пути к пособию, однако я знал, что за этим последует: осознание с обеих сторон, что я не вписываюсь гладко в немецкую систему трудоустройства, и бесконечные вакансии кладовщиков, так как большего с учётом моей работы в FMK мне предложить не смогут. Ну и, конечно, моё (не)знание немецкого. Уровень B1, который присваивается после пройденных интеграционных курсов и успешно сданного экзамена, не просто подтверждает приемлемое знание языка, а открывает множество бюрократических дверей в Agentur für Arbeit. С ним можно смело подаваться на простые вакансии, но что важнее — устраиваться на оплачиваемые государством курсы повышения квалификации или иметь право на коуча, который, возможно, помог бы найти более эффективное место на рынке труда. На экзамене до уровня B1 мне не хватило уверенности в устной речи — письменные задания я выполнил на «хорошо» и «отлично», однако именно говорение снизило мой средний балл, и вместо B1 я получил лишь A2. Это означало, что ключ к бюрократическим дверям мне не дали.

Это же мне сказал и консультант на встрече в районном отделении AfA — увы, ничем не могу вам помочь, нам нужен ваш сертификат B1.

— А могу ли я подтянуть язык и [бесплатно] пересдать экзамен? — спросил я. На тот момент мне казалось, что план этот весьма реальный. Другое дело, что в интернете по этому поводу ничего путного не находилось.
— Да можете, чего-то нет-то… — задумался консультант и отправился на сайт BAMF (Министерства по делам мигрантов и беженцев) искать, как это сделать. Но не нашёл. — А, вот оно! — победоносно заявил сотрудник AfA. — Только тут, правда, написано, что пересдача разрешена для тех, кто отходил на курсы для безграмотных…
— Я не ходил на курсы для безграмотных, — успел вставить я.

Сотрудник, похоже, и сам понимал, что нашёл не ту страницу, но нужная не находилась, а ударять в грязь лицом передо мной как-то не хотелось.

— Ну вы ж это, язык же не знали, когда поступали на курсы? Значит, были безграмотным, — вывел он. — Давайте я вам распечатаю, дома посмотрите.

Я тоже не хотел ставить его в неловкое положение, поэтому согласился. А дома, конечно, стало понятно, почему нужная страница не находилась — потому что BAMF отменил бесплатную пересдачу для тех, кто закончил интеграционные курсы, и велика вероятность, что именно из-за украинцев. В случае с бесплатной пересдачей на ум довольно быстро приходила схема, которую, похоже, успешно опробовало немало украинцев — и один мой друг подтвердил, что как минимум одна его знакомая этим уже воспользовалась. Дело в том, что в Германии, в отличие от большинства других стран, давших приют украинцам, можно довольно долго и относительно безболезненно сидеть на пособии и ни хера не делать. Пособие небольшое, но базовые потребности закрывает, да ещё и жильё в придачу. Это раз.

Путь украинки, которая ехала в Германию с целью пересидеть войну на пособии, выглядел следующим образом: она приезжала в какой хотела город, вынужденно вставала на учёт в Джобцентре (потому что именно эта организация платит пособия и оплачивает жильё), а Джобцентр, в свою очередь, принудительно отправлял её на языковые курсы, чтобы по достижении уровня B1 выпинать её на работу, снять пособие и оплату жилья. Очевидно, что у тех, кто ехал в Германию бездельничать, и у Джобцентра начинался конфликт интересов. Единственной возможностью хоть как-то оттянуть выход на работу был провал экзамена. Уверен, что много раз проваливать было нельзя — там наверняка вступали в силу какие-либо штрафные санкции (базовая защита от лодырей была всё-таки предусмотрена), но один раз это позволялось. Тогда студента отправляли на повторное прохождение последнего модуля B1, а это как-никак ещё где-то два месяца жизни на халяву. Это два.

Знакомая моего друга рассказывала ему об этом лайфхаке прямым текстом: что первый экзамен она намерена завалить, потом ещё пару месяцев посидеть на шее у Джобцентра, ну и второй уже сдать, чтобы не нарываться.

Не исключено, что именно эту схему BAMF и прикрыл. При этом пострадали и те, кто, как я, работал в Германии с первых же дней, но экзамен сдать не могли по разным честным причинам. Бесплатный повтор и пересдачу оставили для неграмотных — очевидно, что им изучение немецкого давалось сложнее всех, и там можно было поверить в то, что люди не тянут.

Так украинцы, решив наебать Германию, на короткой дистанции сначала немножко выиграли, а потом на длинной наебали сами себя и заодно мигрантов со всего мира, у которых, возможно, и в мыслях не было так жульничать, как умеют братья-славяне.

После этого ресёрча стало понятно, что повторного B1 за казённый счёт мне не видать. Своих денег за курсы в вечерней школе платить не хотелось. Откровенно говоря, в них и бесплатно было немного толку, а где-то с начала модуля B1 смысл пропадал вовсе. Очевидно, что вместо очередного повторения грамматики мне было необходимо т. н. «шпрах-кафе» — пока ещё не вся разговорная практика вылетела из головы. Тогда я решил написать в AfA полное оптимизма коротенькое письмецо: мол, курсы мне не положены, то, что вы мне распечатали, это полная хуйня, однако не извольте сомневаться, за пару месяцев я самолично пройду курс B1 ещё раз и попробую пересдать экзамен где-нибудь в декабре. Бератор ничего мне не ответил. В немецком делопроизводстве это означает: «Хорошо».

То есть вы сначала написали заявление и только потом отправились к врачу?

Четыре месяца я работаю на крафтовой фабрике готовых обедов. Её огромное преимущество — пешая доступность, на дорогу я трачу несколько минут. Её огромный недостаток — всё остальное.

Я заприметил её ещё где-то год назад, когда мысли об увольнении из FMK стали приходить на ум всё чаще. Исследуя новый район после переезда, я обратил внимание на некоторое пищевое производство по соседству. Поскольку к тому моменту у меня уже сформировалось отношение к FMK как «хуже быть уже не может» — ну то есть я понимал, что может, и ещё как может, но 20 часов в неделю почти за минималку проигрывали какой угодно работе, если там платили за 40 часов. А поскольку атмосфера в FMK из-за Тео была довольно токсичной, то на тот момент я был уверен, что терять мне нечего и любой переход на фултайм только вдвое улучшит нашу финансовую ситуацию. Наташа же кроме денег руководствовалась ещё и понятием престижа, и тут фабрика готовых обедов без сомнения проигрывала крафтовому немецкому алкоголю. Но престиж на хлеб не намажешь.

Ещё через год я уволился из FMK в никуда — настолько меня там всё заебало. (Период безработицы и поиски новой работы описаны в отдельном посте.) И так я на самом деле устроился на фабрику, которую летом 2024-го рассматривал и скидывал Наташе «по приколу».

По внутренним правилам, прежде чем войти на производство, нужно пройти предбанник и протереть там руки дезинфектором. Войти при этом подразумевается откуда бы то ни было — хоть с улицы , хоть возвращаясь из туалета. Людей, вернувшихся из туалета или с обеденного перерыва, легко узнать по запаху спиртного, с которым они входят в цех, растирая ладони. Всякий раз мне кажется, что кто-то, проходя через предбанник, вместо того чтобы смочить руки, выпивает там пятьдесят. Однако невесёлые лица говорят одно: нет, нам там ничего не налили.