По возвращении из Турции на работе меня ждал сюрприз: новенькая! Невысокого роста азиатская женщина ни на шаг не отходила от Вани — нашей завскладом, и пусть мужское имя вас не смущает, в Болгарии бывает и не такое.

Я обрадовался. Во-первых, в нашем дне сурка радуешься любым новостям. Кроме тех, что сегодня опять что-то сломалось. Во-вторых, с мигрантом появляется робкая надежда, что одним англоговорящим человеком в нашей компании будет больше. Хотя, конечно, и это не железное правило — на интеграционных курсах было полно студентов, учивших немецкий как первый иностранный язык в жизни.

Азиатке показали на меня пальцем, она отклеилась от Вани и приклеилась ко мне.

— Привет! — обратился я к ней. — Я тоже мигрант, немецкий у меня плоховат, кое-что я понимаю, но предпочитаю английский. Как у тебя с английским?

Последняя фраза, приглашавшая её в клуб ленивых англоязычных мигрантов, была чистой формальностью. Выглядела она не старой, а значит с английским должен был быть порядок.

Азиатка издала какой-то звук, возможно, даже что-то осмысленное, но на одном из языков Юго-Восточной Азии, и помотала головой. Английский у неё был на таком уровне, что она даже не могла это по-английски сказать. По-немецки, впрочем, она тоже не сказала ни слова. Так я оказался на месте моих биодойчей — пытаясь что-то объяснить иностранцу, с которым у вас нет общего языка. «Как можно настолько не знать немецкий!» — раздражались они, когда я их не понимал. «Как можно настолько не знать английский!» — думал в ответ я.

Куда бы я ни шёл, что бы ни брал в руки — азиатка постоянно выглядывала из-за плеча и старалась копировать любое моё действие. Всё это напоминало мои первые шаги четыре месяца назад, когда я только устроился сюда и не отходил от Юлиана — молодого парня, единственного, кто знал английский. Увы, дни Юлиана на нашей фабрике были сочтены, он нашёл работу на каком-то химическом производстве на другом конце города, дорабатывал тут последний месяц, и так в компании появился я.

В моём устоявшемся понимании человек, выбравшийся в Германию из своей жизненной жопы, должен был обладать незаурядными способностями и пытливым умом, в который уже загружен как минимум простой английский — что отличает его от соотечественников, оставшихся там, где опасно или по другим причинам плохо. За последние четыре года десятки и сотни берлинских иммигрантов из разных стран как могли разрушали мой стереотип своей глупостью и невежеством. Увы, азиатка оказалась именно из этой компании.

Проходя мимо соседней комнаты, я увидел там директора, ссыпавшего какой-то порошок из маленьких упаковок в большие вёдра. Иногда в первой половине дня он выбирал себе в качестве механической разрядки какую-нибудь очень простую сортировочную работу, куда жалко было ставить наёмного сотрудника, который мог бы лучше отрабатывать свою зарплату на заданиях посложнее.

— У нас новенькая? — спросил я. — Это постоянный сотрудник или временная помощница?
— Постоянный, — ответил директор, вздохнув. — Саннат уходит. Бросает свою учёбу. Говорит, тяжело ей тут.
— Прекрасно её понимаю, — согласился я.

Санни — как она сама представилась мне, приехала из Ирана. Подготавливая её к иммиграции, жизнь по всей Германии раскидала ей родственников, от тётушек где-то на западе до двоюродного брата в Берлине. Санни выбрала Берлин, а коллега брата выбрал её, так они и поженились. Теперь у Санни есть муж-немец и ежедневная практика немецкого. Но, признаться, с такими исходными данными говорить она могла бы и получше. Я уже молчу про её акцент, из-за которого даже простейшие фразы, сразу понятные, будь они сказаны диктором, я переспрашивал у неё по несколько раз. Санни стесняется, когда с кем-то заговаривает, и начинает часто моргать. У неё смуглая кожа, мелированные волосы и удивительно тонкая, хрупкая фигурка. Понятно, что возить двухсоткилограммовые тележки с ведёрками или поднимать мешки с крахмалом ей не под силу.

Учёба — это отдельный разговор. Санни — ацуби. Это значит, что она решила пройти через аусбильдунг, получить профессию и, что намного важнее, справку об этом. В Германии с такой справкой открывается гораздо больше дверей. Но это потом, а пока ей надо будет два или три года побыть в добровольном рабстве. Аусбильдунг — это узаконенный схематоз. Тому, чему в Украине соискатель научился бы за два-три месяца, в Германии учат годами. Ученик (ацуби) ходит на практику на какое-нибудь производство, где ему показывают, как всё устроено, выполняет ту же работу, что и наёмные сотрудники, только в качестве стипендии получает половину их зарплаты. Таким образом предприятие имеет работника за полцены, через два-три года в обмен на это выдаёт ему справку, что он теперь не просто рабочий, а Рабочий Со Справкой, и ожидается, что за эти годы у работника выработается стокгольмский синдром и он останется работать в полюбившемся коллективе. В целом неплохая перспектива для юного пролетария, который только-только окончил девять классов, звёзд с неба не хватает, знает, что ничего выше рабочего ему в этой социально защищённой государством жизни не светит, пока что живёт с родителями и может себе позволить практику за стипендию 1200 евро в месяц. Но для взрослой, хоть и довольной молодой, женщины? Ну разве что муж и его зарплата могут себе такое позволить. С другой стороны, бедная Санни ездит к нам откуда-то из Митте и встаёт, похоже, около пяти утра — я уже не удивлюсь, если окажется, что этот самый немецкий муж и выпихал её хоть куда-то, чтобы нашла уже наконец работу.

Вместо Санни, пока я нежился на холодной гальке в Анталии, директор взял на работу вьетнамку Ви. Как проходило её собеседование — оставалось загадкой. Ведь Ви не понимала и ничегошеньки не могла сказать ни по-немецки, ни по-английски.

Биодойчи, намучившись со мной, получили от директора новый бессловесный подарок. Возиться с ней никто не хотел. Выяснив, что Ви не понимает ни слова, её определили в пару мне. Объясняя, что я делаю и что надо делать ей, сначала я комментировал каждое своё действие, пока не понял, что это абсолютно бесполезно, и замолчал. На второй день, изнывая от тишины, Ви попробовала завязать со мной смолток.

— Du arbeiten hier? — спросила она.
Это означало: «Сколько ты уже тут работаешь?»

— Woher kommen Sie? — продолжила она. Обращение на «Вы» она явно почерпнула из разговорника.

— Du in Дёла? — и вот этот вопрос поставил меня в тупик. Я переспросил несколько раз, пока с помощью жестов не выяснилось, что «Дёла» — это «Дойчланд». Тут я вспомнил своё путешествие по Таиланду, где поначалу из-за мяукающего азиатского произношения я не понимал ни слова и даже объяснял тайцам, что не говорю по-тайски, пока спустя несколько дней и сотни повторений не пришёл к выводу, что со мной всё-таки говорили на английском. «Du in Дёла?» означало, сколько я уже живу в Германии. Не уверен, что из моих ответов на три её вопроса она поняла хоть что-то.

В перерыве между заданиями я пересёкся с Ваней. По всей видимости, ей поручили рассказать новенькой, как устроен склад. Но это был дохлый номер.

— Как ей объяснить… — начала Ваня, и я её сразу перебил. В голосе моём чувствовалось слегка припрятанное злорадство:
— А вот не знаю!

Ваня сникла, поэтому я добавил утешительно:
— Насколько я понял, она не знает ни немецкого, ни даже английского.

Ваня сникла ещё больше. Попытка рассказать про работу склада провалилась.

Тем временем я силился понять, как она тут оказалась и как прошла собеседование. В пятницу загадка разрешилась. За несколько минут до окончания рабочего дня мы стояли с моим приятелем афганцем оперевшись на стол и то и дело поглядывали на часы. Спина ломилась, ноги гудели, мои мысли были полностью дома в бокале с крепким коктейлем. К нам подошла Ви.

— Отем? — спросила она.
«Autumn?» — подумал я.
Мы с Мохаммад-Джаном переглянулись. Никто ничего не понял.
— Отем? — повторила она.

Ещё через несколько безуспешных попыток я показал ей жестами, чтобы она написала это слово на экране телефона. Ви рассмеялась так, как будто я предложил ей пари, кто громче пукнет. Я пожал плечами, дав понять, что это было моё единственное средство, как нам понять друг друга, и отвернулся. Мохаммад-Джан объяснил ей, что завтра выходной, и в воскресенье тоже, а на следующей неделе выходным днём будет ещё и пятница, но мне показалось, что она спрашивала о чём-то совсем другом. После того как она отошла, я спросил моего приятеля, как, по его мнению, она прошла собеседование и оказалась в цеху. Всё оказалось насколько просто, настолько и абсурдно: Ви пришла к директору с подружкой-переводчицей. Экскурсия по производству прошла так же: директор объяснял, подружка переводила, Ви старалась запоминать. С таким багажом знаний на этой неделе она вышла на работу.

В этот момент, а на самом деле даже ещё раньше, мне показалось, что несмотря на почти пятнадцать лет совместной работы, а может, как раз именно из-за этого, директор терпеть не может хед оф продакшена и как может старается отравить ему существование. Хед оф продакшен, восточный немец старой закалки, должен был учить в школе хоть какой-то язык, но времена те остались далеко позади, всю свою безоблачную жизнь он проработал в окружении соотечественников, и вот на старости лет родина подкинула ему такую подлянку: немцев не хватает ни на какую работу, а на низшие должности, как тараканы, прут мигранты. Справедливости ради стоит сказать, что к финалу — а мне кажется, что это уже он, потому что хуже Ви уже ничего не может быть — директор подводил весь вверенный ему штат довольно плавно. Сначала пришли ацуби Санни и Брин, которые понимали хоть что-то, потом появился я — не побоюсь этой оценки, с лучшим английским во всём коллективе, но поэтому и совершенно бесполезным — и последним гвоздём в крышке гроба стала вьетнамка Ви.

Поскольку большинство моих рассказов последнее время пишутся из середины какой-либо истории, то и завершу я эту стандартной фразой: интересно, когда и чем это всё закончится.