Я поставил на пол тяжёлую сумку с продуктами и провожал взглядом соседа, за которым закрывались двери лифта. Подошедший курьер «Амазона» сделал движение рукой, которое можно было трактовать как неодобрительное недоумение, и вопросительно посмотрел на меня: зачем я дал ему уехать и почему этот негодяй не подождал нас?
На самом деле сосед не сделал ничего плохого. В лифт он заходил с велосипедом, которого курьер не успел разглядеть, и ехал в подвал ставить его на парковку. Если бы мы с курьером протиснулись в лифт вместе с ним, нам бы пришлось сначала спуститься в подвал, выпустить соседа и подняться снова на нулевой этаж, откуда продолжить подъём. Я же решил миновать эти порожние передвижения, дождаться свободного лифта на нулевом этаже и стартануть отсюда.
— Он поехал в келлер, — пояснил я на англо-немецком суржике. Молодой смуглый парень с курчавыми волосами явно был не немцем. А во-вторых, где вы видели курьера «Амазона» — немца? Поэтому английская фраза выскочила у меня сама. Хотя немецкий я до сих пор знаю слишком плохо, чтобы непринуждённо перекидываться на нём парой слов в ожидании лифта. Но немцы сами избавили меня от этой неловкости — они в ожидании лифта ничем не перекидываются, а притворяются мёртвыми.
Курьер кивнул, давая понять, что такой поступок готов ему простить. Мы застыли в традиционном немецком молчании в ожидании лифта, который спустится в подвал и поднимется к нам.
— Одна бутылка для меня? — вдруг спросил курьер.
Я проследил за его смеющимся взглядом и понял, что он рассматривает мою сумку с продуктами. По углам там стояло четыре бутылки вина — максимально далеко друг от друга, чтобы не побиться, а между ними были навалены пачка муки, йогурты, пакет картошки и ещё что-то, что сходу и не разберёшь.
Я застыл, судорожно выдумывая шутку в тему, но ничего подходящего так и не выдумал, поэтому сказал просто:
— Извини, чувак, но это всё мне.
Курьер посмотрел на меня с уважением. И уточнил, кивнув на сумку:
— Итальянское?
— Французское, — ответил я.
За долю секунды он изобразил: отвращение, разочарование и смирение.
— Я итальянец, — пояснил он.
ТУТ ВСЁ ВСТАЛО НА СВОИ МЕСТА: и смолток, и интерес к сумке, и триггер в виде вина, и удачно найденную тему для продолжения смолтока.
— Тогда, — говорю, — французское вино точно не для тебя.
— Да ладно, — отмахнулся он. — Я вообще вина не любитель. Если уж что и пью, то пиво.
Настала очередь показывать разочарование мне.
— Ты — дойч! — и я ткнул пальцем в его сторону.
Он расхохотался.
Всё это произошло, пока лифт спускался в подвал и поднимался к нам. Наконец двери открылись, мы вошли, каждый нажали на свои этажи и на пару секунд замолчали.
— Хорошего тебе дня и выходных, — произнёс я, готовясь выходить на своём этаже.
— И тебе тоже! — встрепенулся он.
— Грациас, — ответил я.
— E buon appetito! — добавил он.
Я поблагодарил снова.
— Чао! — сказали мы друг другу, когда я уже выходил.
Как бы мы простояли у лифта с немцем:
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вот так бы и простояли. Молча. Каждый бы старался смотреть в другую сторону, чтобы не дай бог не дать повода для смолтока, молча бы вошли в лифт, а на первом открывшемся этаже, превозмогая неприязнь, выдавили бы из себя: «Чюуус!»