— К нам приедет ревизор, — почти так и сказал директор, предупредив всех, что с этого дня в работе мы начинаем строго придерживаться правил. А что случилось?
Случилось то, что для добавленной стоимости (или чувства собственной важности) компании нужен сертификат, подтверждающий, что у нас на производстве соблюдаются высочайшие стандарты качества. Для этого директор заказывает аудит. Однако, чтобы всё было по-честному, о сроках его проведения никто не знает. Компания, силами которой он будет проводиться, предупреждает лишь, что её сотрудники могут нагрянуть к нам в любой день на протяжении следующих трёх месяцев и провести у нас три дня, наблюдая за рабочими процессами, экзаменуя сотрудников и изучая документацию.
Тут все присутствующие приуныли, так как это означало, что три месяца (в худшем случае, если проверка случится перед дедлайном) нам предстоит соблюдать все-все правила, многие из которых довольно абсурдны даже для немцев. Продиктованные требованиями гигиены, правила предписывали дезинфицировать руки по сто раз на дню, мыть соседние участки пола разными швабрами, носить очки на верёвочке, не пользоваться bluetooth-колонкой и много чего ещё.
Дело происходило в конце февраля, и в худшем случае в таком режиме мы должны были проработать до начала июня. Первые две недели про аудиторов помнили и старались протирать одноразовые перчатки антисептиком во время разлива, но постепенно привыкли к тому, что проверка приедет, скорее всего, уже в июне. Иногда директорское шестое чувство щипало его за мягкое место, и тогда он всех предупреждал, что аудиторы объявятся на этой неделе. Тогда старший смены во время уборки начинал особенно рьяно тереть пол или залезать с тряпкой в такие места, которые вообще ни с какого ракурса никогда не видны. Однако скоро это превратилось в притчу про мальчика, который кричал: «Волки!», и проверку уже никто не воспринимал всерьёз.
Так прошли все три месяца, отпущенные проверяющим на внезапный визит. Наконец в прошлую пятницу директор в очередной раз сказал: «Ну всё, на следующей неделе ТОЧНО». Поймав скептический взгляд, он добавил: «Следующие две недели — последние. Или на следующей, или через одну, но третьего варианта уже нет». После этого старший смены ещё раз заставил всех вне очереди вымыть те полы, которые и так мылись регулярно, и, задержавшись на полчаса, мы разошлись по домам. Мой досуг обещал быть самым насыщенным среди моих 10–15 коллег — я спешил к семье и джин-тонику. Кроме меня семьёй могла похвастаться лишь практикантка Брин, но она мусульманка, и несмотря на довольно европейский вид строго придерживается алкогольного запрета. Остальные могли похвастаться в лучшем случае джин-тоником, а мой друг афганец — ни выпивкой, ни семьёй. Рванув из Афганистана за нормальной жизнью, они со своей девушкой решили разделиться: она поехала исследовать Австралию, а он — Германию. Судя по некоторым его репликам, своё совместное будущее они доверили всё-таки Южному полушарию.
— У тебя же на следующей неделе доктор? — переспросил меня директор.
Пару месяцев назад я предупредил его, что где-нибудь в мае мне надо запланировать операцию по установке импланта — вообще говоря, по немецким законам я не обязан был сообщать руководству мои медицинские подробности, но всем всё равно интересно, а от меня не убудет. Мы посмотрели график отпусков, решили, что конец мая всех устраивает, и записали в план, что я беру больничный на три дня до конца недели. До этого на консультации доктор Шардт, узнав, что на работе я занимаюсь физическим трудом, предложил мне больничный для спокойного и неспешного восстановления, от чего я, конечно, не отказался.
— В среду, — подтвердил я.
— Ага, то есть в среду тебя не будет… — произнёс он, что-то прикидывая в уме.
— Со среды, — уточнил я.
— Что значит «со среды»?
— Со среды и до конца недели, — напомнил я.
Директор приуныл. На следующей неделе в отпуск уходил завпроизводством, старший смены занимал его место, убивая часть рабочего времени на заполнение накладных, и моё отсутствие несколько ухудшало расклад сил в цеху. «Мда, это плохо», — наконец протянул он в задумчивости. Раньше я бы кинулся ему навстречу и предложил выйти в четверг, если челюсть позволит, лишь бы не подводить компанию. Да что там раньше — я и сейчас это чуть не ляпнул. Но всё-таки сдержался и лишь участливо пожал плечами — мол, жаль, что так всё наложилось, плюс ещё аудит этот, но мы это всё запланировали и утвердили давным-давно.
План рабочих часов всех сотрудников на следующую неделю вывешивается на доску объявлений. Так каждый может узнать, у кого отпуск, кто приходит раньше, а кто заболел. Напротив моей фамилии со среды и до конца недели стояла пометка: «Болен». Коллеги рассматривали её в недоумении.
— Никто не знает, когда он заболеет, — недоверчиво сказала завскладом Ваня.
— Кроме меня, — мягко поправил я.
— Это как так? — спросил мой друг афганец на ломаном русском. — Вот я тут стою сегодня, а завтра я krank! Как так можно быть? Я тоже так хочу!
Со вторника директор ходил по коридорам напряжённый до предела. Наконец раздался звонок — для водителей грузовиков это было уже слишком поздно, а для водителя DHL ещё слишком рано. У всех, по-моему, с души упал камень трёхмесячного ожидания. Ещё через минуту директор снова появился в цеху.
— Выключить музыку, убрать колонку! — крикнул он. — Аудит приехал!
Все засуетились. Ваня выдала всем маски, которые все мы надевали последний раз четыре года назад во время ковида. (В Украине на них забили болт ещё в 2021 году, немцы же продержались почти до середины 2022-го.) По правилам нашего предприятия эти маски мы должны носить ежедневно по восемь часов. Через полчаса в таких же масках в цех вошли директор и аудиторка. с умным видом они обошли каждый стол, посмотрели, как моют котлы и разливают dressing, аудиторка сделала несколько пометок в блокнот, и проверка перешла в соседнее помещение.
— Дышать невозможно, — пожаловалась практикантка Брин, как только процессия удалилась, и приспустила маску. Немцы такой вольности себе позволить не смогли.
В тот день аудиторка больше на производстве не показывалась. Со следующего дня начинался мой больничный. Остаток аудита прошёл без меня.